В дверь неуверенно позвонили. Она обещала матери подтянуть сына ее сотрудницы по немецкому, но многое бы дала за то, чтобы отвертеться. Теперь было поздно, надо было открывать дверь. Заглянув в глазок мысленно отшатнулась: недоросль-переросток, откуда что берется, на год младше ее, а на вес раза в четыре превзойдет. Ну и что она будет делать с этой грудой биомассы? Иметь двойку по немецкому- это ведь тоже от большого ума только. 
Матери он обещал; никак отвязаться было невозможно. Но зачем только, не мог взять в толк, вся эта возня вокруг этого фашистского языка, никому не нужного. В ПТУ недобор, его и с двойкой возьмут. Да и не будет двойки все равно. Наверняка на трояк вытянут. Только мараться – учить этот собачий язык. Пусть бы будущие шпионы его учили, как вот эта, к которой он ехал через весь город вместо того, чтоб доигрывать матч и потом втихаря жахнуть пива. Как ее зовут то?
Она открыла дверь. Недоросль не только был невыносим на вид, но и на запах.  И все пять чувств ожесточились одновременно. Час, всего только час, шестьдесят минут продержаться, не дышать и не смотреть, а потом можно будет сослаться на бабушку, лес, гостинцы, серого волка, что угодно, и бежать. 
Он зашел в квартиру. Где-то в пол его роста стояла эта … репетиторша. Ну не так страшно, как он думал. Мать то что-то говорила про начальницу-еврейку. Ну он уже приготовился к носу-крючком, глаза на переносице… А эта – ничего. Стало легче. Хотя все равно тошнило от мысли о том, что сейчас начнет умничать. Поучать. Небось, отличница. Он таких презирал всеми фибрами. 
Она собиралась вместе сделать его домашнюю работу, но вид у недоросля был настолько отталкивающий, что не могла сосредоточиться. Раздраженно думалось о совмещении города с деревней посредством непосильного умственного и грубого физического труда. На фига пролетарию немецкий? Врагов отпугивать? Предложила сесть к столу. 
Комната была светлой, просторной, чистой. Мебели мало. Письменный стол почти терялся. Потом матери придется докладывать, как живет ее начальница, с досадой подумал он. Стол почти пустой. Аккуратистка – репетиторша то… “Это кто?”- отважился спросить о репродукции, висевшей над ее столом. Чтобы не молчать. 
– Это – Сикстинка, из Дрездена, в картинной галерее висит.
– У нас увели?
– Нет, она всегда была дрезденской. Они ее похоронили, гады, но наши нашли и вернули товарный вид. 
Он удивился свойскости ее манеры. Примотрелся. Вдруг заметил схожесть. Тоже без наглости в глазах. Такой в глаз не дашь, рука не поднимется. Да, глаза такие же. Будто знает, что в глаз не дадут, но сомнения есть. И неожиданно для себя спросил, – а ты что, видела ее?
Удивившись его любопытству, может время тянет, вспомнила, как зашли в галерею, тянувшуюся длинным чулком, картины запоминались зал за залом, два святых Севастьяна, счастливый Рембрант хвастает своей некрасивой Саскией, орел похитивший Ганемеда, а тот со страху пустил струю через весь холст, и даже Динарий Кесаря в стеклянной банке… все они поражали почему-то сильнее, чем в Эрмитаже. Все поражало, может, от невероятности того, что они оказались за границей и увидели запретный плод… И потом, в самом конце галереи, когда зашли в последнюю залу, вдруг все стемнело, грохнуло за окном сразу вслед за всполохом молнии, осветившей ее во всю стену во весь рост. И она вышла навстречу с этим взрослым младенцем, вот только что сказавшим ей: «видишь, тебе нечего бояться, я их всех знаю». Зачем она рассказывает об этом? Пролетарию все равно.
Он представил молнию и эту репетиторшу, такую смелую почему-то. Да… Такая девочка только для отличников. Вдруг увидел свои грязные ногти, немытые огромные лапищи, кеды без шнурков и в пыли… больше не захочет со мной заниматься, дурак я. 
Она забыла о нем сразу после его ухода, и когда мать сказала, что сотрудница просила поблагодарить и об еще одном уроке, с тоской подумала, что чувству долга не помешало бы обрезание. Хотя с матерью спорить было тогда бесполезно.
Немецкий оказался лучше, чем он думал. Или не думал. Немецкий стал частью того взгляда. Взгляд был чарующий, но с не меньшей твердостью, чем родина-мать с плаката спрашивал: А ты выучил немецкий? Родина мать, родная мать, и вот теперь эта, с глазами репетиторши, мать самонадеянного младенца… Хоть и поздно было, но ногти на всякий случай постриг. Училка влепила кол за списанную домашнюю работу, недели две ушло пока до нее доехало, что он сам, что он теперь каждый вечер сидит над этим немецким. Он мучительно прикидывал пару вопросов, чтоб найти предлог для встречи. Волновался как дурак. Надел костюм, потом передумал насчет пиджака, оставил дома. Подготовился… главное, чтоб никто его не увидел – осмеют.
Она просто не поверила своим глазам. Вот дела: сверкает, как самовар. Неужели физический с умственным сблизился. Может, правы были большевики и физики.
Он похвастался, что теперь не он – а с него списывают. Было приятно, честно говоря, что она вот так взяла и приучила его к немецкому. Полезное дело, можно сказать. Он боялся, что скажет, мол, раз все так круто, так чего заниматься – время ее терять. Она читала Лорелею (запомнить бы) и со смехом рассказывала как один ее знакомый перевел последнюю строчку: “Буль-буль-буль и утонул” про моряка, который в лодке сидел и засмотрелся на эту Лорелею. Типа нашей вороны… Здорово читала. Не как училка немецки-по-русски. А как немцы в фильмах, но не в ногу. Ну, когда человек такой отмытый, можно и стихи. А как зовут – забыла. Спрашивать уже поздно. Да и зачем.
Если у матери спросить, будет смеяться. Он нашел в школьной библиотеке Сикстинку, выдрал втихаря и спрятал дома на полке с тетрадями. На третий урок наглости не хватило. Там, в папке среди тетрадей внимательно и немного беззащитно смотрели знакомые глаза.
Потом уже всегда на столе, в рамке. В дверь позвонили. Пришли первые несколько копий книги. Он настоял, чтобы посвящение было напечатано по-русски. Просто потому, что по-немецки это бы не имело никакого смысла. А по-русски она обязательно поймет… Если, конечно, внимательный взгляд чудом наткнется на его книгу. Ни благодарностей за другую судьбу, ни призывов к отклику. Просто одно слово:             «Сикстинке»