Посвящается светлой памяти Эдика Блиндера

и его ангелу-хранителю Марии Августиновой 

… В начале было предсказание. Оно обрушилось на детское сознание, и не понимая его сути, я записала: «Давать название городу, в котором это происходило, нет никакого смысла, потому что все они, несколько веков назад отстроенные, имели стереотипный вид». Потом, когда я узнала эти города, они обрели свое лицо, но не утеряли стереотипичности даунтаунов и спальных районов. Из Питера моего детства они походили на космические нагромождения из стекла и бетона. И были заселены людьми с разных планет. Одного такого мне было предсказано любить, и записано так: «он явился неожиданно, несмотря на то, что я упорно ждала его. Извлек из своего саквояжа нечто странное, ни на что не похожее, в нескольких частях. Что-то там крутил-винтил и, наконец, составил один предмет, который уже даже в своем собранном, окончательном варианте, не разьяснял моих представлений о тайне своего происхождения и назначения… Оказалось же, что эта палка с дырками издает звуки, о существовании которых я и не догадывалась. Он открыл для меня мир музыки…» Но мы были чужими, и расставание — предопределено. Предсказание закончивалось его смертью.

…Потом была встреча. По прошествии лет, я забыла о предсказании, и связь наладилась только много после. А тогда, первое ощущение при встрече было только некиим узнаванием… как-будто мы уже были знакомы. И я сразу влюбилась. Но в соответствии с предказанием, я уже выходила замуж. Ибо сказано было так: «Он был третий: первый был еще в школе (на момент написание это было реальностью) — но то было как в сказке, и со временем покрылось розовой дымкой. Второй — мой муж, потому что надо же было когда-нибудь выходить замуж. И вот теперь этот». Так что я — выходила замуж, видимо когда-нибудь уже настало. А он, в соответствии с реальностью, покидал Питер, среди старых отказников, уезжая в Америку первым, задолго до нас, его друзей. Ну или на Марс… тогда это было примерно одинаково далеко. А я писала ему детские стихи, подражая символистам:

Ты — родник моей души, 
чистый-чистый. 
Свет в лазоревой тиши 
серебристый…

… Потом была та самая жизнь, непредсказуемая, или не предказанная моими каналами связи со вселенной. И новая встреча в Америке. И любовь, которой уже невозможно было противостоять. Он раскрыл для меня мир музыки. Однажды достал саквояж и извлек из него по частям флейту, составил ее в одну палку с дырками и заиграл. Даже и тогда еще я не вспомнила о предказании, которое было дано в другом временном срезе. Из дома шли посылки с книгами, и оно, напечатанное на сломанной машинке и сложенное в четыре, выпорхнуло из одной и свалилось как снег на голову… когда мы уже расстались. Тогда я твердо решила больше никаких предсказаний не записывать, чтоб не накликать незванную судьбу.

… В соответствии с предсказанием, мы были с разных планет, и нам суждено было расстаться. И много лет я была счастлива тем, что мы это сделали по собственной воле, по моей воле, без всякой смерти. Я просто переоценила нас. Время — в одной плоскости, а пространство — в другой. Иногда они существуют параллельно, иногда – нет. Ну, мое – не эвклидово. Не всегда, не всем телом. И любовь не подлежит метрическим нормам. А существует внутри избранного тела и не проходит, как национальность. Просто принимает разные формы, всегда занимая весь предоставленный ей обьем, предоставленные обьемы… Он боялся предоставлять свой. Безотчетно знал, что обьем не выдержит. Не хотел рисковать. Избранное тело, как избранный народ, больше страдает, чем наслаждается своей избранностью, постепенно ее познавая. А когда несоизмеримо, люди расстаются. А я писала ему стихи, слегка еще кому-то подражая:

«Моя последняя любовь грешна последними грехами, 
Моя последняя любовь еще не тронута словами 
Горчащими. Горчайшими из слов. 
Моя последняя любовь, еще не признанная нами, 
Моя веселая любовь, как мы над ней смеялись сами 
Трезвящими, трезвейшими из слов».

При расставании мы разделили имущество, я взяла книги, он — друзей. Он забрал покой, я – иллюзии, я их никогда не оставляю. Расставшись, мы сразу перестали быть чужими. Мир, который мы создали, обьединял нас, а мой иллюзорный — больше не посягал на его, эвклидовый. Я его приручала к Бродскому, а он меня — к Наутилусу-Помпилиусу. Я приучала его к любви, он меня — к всепрощению. Многие лета, в разных стереотипических городах, на хрупких этих виртуальных переправах.

Потом пробил его час, и мы заторопились набело записать черновики юности. О том, что ничего не показалось, а было, не растерялось, не расстратилось по пустякам, о том что пространством компенсирутся то, чему не хватило времени. О том, что любовь была, и родник ее обогащает. Что он был третий, научил меня жить, играл на флейте, раскрыл мне мир музыки, мы были с других планет и мне суждено было его пережить.

Я больше не писала предсказаний. Только о прошлом. Стихи закончились еще тогда, на нем. Потом любовь приняла другой обьем и выплеснулась переводами. Потом, потом — прозой… черпая из чистого родника, родника души.

 2014